Биотреш | Вульф и его салат

 

Коллекционер

Вульф не был сумасшедшим. Он просто любил, когда всё шло вход, без остатка. Особая страсть Вульфа зародилась душным летом, когда у него врос ноготь на большом пальце ноги. Ноготь нарывал, исходил жёлто-зелёным сукровичным сиропом с резким, сладковато-гнилостным запахом лежалого мяса. Вульф не выбросил сорванную хирургом роговую пластину. Он положил её в банку. С этого всё и началось.

Через три года в его хрущёвке на кухне стояла трёхлитровая банка, которую он ласково называл «Моё желе».

Вульф тщательно собирал всё, что отделялось от его тела. Корочки от содранных болячек, серу из ушей (он выковыривал её сломанной спичкой, бережно соскабливая тёмно-коричневый пластилин на блюдечко), хлопья сухой кожи с потрескавшихся пяток и, конечно же, ногти. Но главным секретом была влага. Каждый раз, когда Вульф сильно потел в метро, он приходил домой и аккуратно соскабливал старой пластиковой картой серый, скатавшийся подмышками и в паху слой пота, дезодоранта и отмершего эпителия. Получалась серая, склизкая замазка с ароматом немытого три недели бомжа.

Всё это отправлялось в банку. Чтобы субстанция не высыхала, Вульф заливал её жидкостью из лопающихся мозолей и гноем, который он специально расковыривал на лице и спине. За несколько лет масса на дне банки ферментировалась, расслоилась и превратилась в полужидкое, шевелящееся от бактерий студенистое месиво цвета болотной жижи. От одного взгляда на банку у комнатных мух случался разрыв сердца, они падали замертво.

Но сегодня был великий день. У Вульфа был юбилей — 30 лет. И он решил приготовить праздничное блюдо.

Он достал банку. Запах, вырвавшийся из-под капроновой крышки, въелся в обои мгновенно — это была смесь аммиака, тухлой рыбы, конских фекалий и застарелой немытой промежности. У Олега заслезились глаза, но на губах играла блаженная улыбка.

Он взял буханку самого дешевого, уже слегка покрытого сизой плесенью «Бородинского» хлеба. Отрезал толстый кусок. Запустил столовую ложку глубоко в банку, со дна, где скопились самые старые, размякшие до состояния соплей ногти и многолетняя ушная сера. Ложка издала влажный, чвакающий звук: «Чпооокк».

Вульф густо, с нажимом, размазал серую волокнистую слизь по хлебному мякишу. Попавшийся крупный кусок жёлтого старого ногтя он заботливо вдавил пальцем поглубже, как изюминку в кекс. Сверху он присыпал бутерброд сухой перхотью, которую копил в коробке из-под спичек.

Вульф сел за стол. Комната плыла перед глазами от удушливого смрада. Месиво на хлебе слегка пузырилось от комнатной температуры.

Он поднёс бутерброд к рту. Тягучая, серая нить слизи потянулась от хлеба к его подбородку. Вульф зажмурился и вонзил зубы в мякиш.

Раздался отчётливый, сочный хруст — это на зубах лопнул старый, пропитанный гноем ноготь. Рот Вульфа мгновенно заполнила тёплая, маслянистая, горько-солёная жижа, отдающая концентрированной мочевиной и гнилью. Текстура была склизкой, с волокнами чужих волос и чешуйками кожи, которые застревали между зубами. На мгновение его собственный желудок судорожно сжался, подкатив к горлу кислой волной, но Вульф сделал волевое усилие и с громким, влажным глотком протолкнул этот ком внутрь.

— М-м-м, — прожевав застрявший за щекой кусок ушной серы, прошептал Вульф в пустую комнату. — С каждым годом букет становится только богаче.